0

Вот и отдых, наконец

Дождалась-таки.
Последние два месяца от начала школы прошли паршиво в плане самоорганизации: я пропускала школу, опаздывала на уроки, не делала вовремя домашнее задание — и все это из-за лени. Так что наконец это закончилось, и я смогу восстановиться на каникулах. Но не буду о плохом.)

Вчера и сегодня были на удивление плодотворные дни! После школы весело погуляли с подругой, после чего я начала устранять последствия школы: отдохнула, привела в нормальный вид гору грязных вещей, составила большущий список дел на каникулы, чтобы ничего не упустить!) Пересмотрела фильм «Ешь, молись, люби» (на который я посмотрела несколько в ином свете — за последнее время многое изменилось) и «На дороге» (о нем позже). Сегодня спала до победного конца, затем сделала пиццу (гениально! ;) ), поучила испанский и английский.. В общем, круто, я довольна собой!

На каникулах меня ждут почти каждодневные веселые походы к стоматологу. Нас еще зовут в школу на доп. занятия к аккредитации, но по старой доброй традиции, оставшейся с первой четверти, я подумываю пропустить их (каникулы — мое законное право на отдых и гори все синем пламенем!).

0

Запись дневника "Что произошло или произойдет."

Может что-нибудь рассказать? Это ведь все же дневник… Значит, расскажу маленький момент моей жизни, типо)) Наример, почему именно птичка Фенечка? На самом деле это не просто наобум придуманный ник. С чего бы начать… Когда я была на втором курсе, еще встречалась с Пашей, но тогда у нас уже были серьезные проблемы, скандалы, недовольства и т.д. Ему не нравилась моя учеба, ужасно ревновал и я должна была быть всегда с ним, подруги зло, родственники зло. Вот такие вот у него были проблемы). Мне не хватало общения с другими людьми. Тогда я зарегистрировалась на сайте kinonews, смотрела новости, а затем начала комментировать и в конце концов засела в их форуме, общаясь с другими людми. Не зная по началу даже их имени и как они выглядят. Это было интересно, мы разговаривали на разные темы, прикалывались, спорили, ругались. Я сдружилась там со многими и продолжила общение с ними в контакте, с одной девушкой виделась даже) Она живет в Москве. Все это помогало мне уйти от реальности и помогало справиться с проблемами связанными с парнем. Вот тогда ник на сайте у мя был phoenixxx и в итоге меня все начали называть фенечкой,а кто-то птичкой))) А phoenix был взят вообще забавно) Я в 10 классе как-то купила себе блокнотик, где рисовала и записывала что-либо, так вот компания которая его сделала, так называлась, и на каждой страничке было написано phoenix. И так эта запись стала моим ником. Ну вот, как то так…

0

Запись дневника "Что произошло или произойдет."

Аааа убейте меня! Я очень расстроена… Не люблю жаловаться, но очень уж одиноко.

0

минута самоуничтожения

 Однажды все люди, которые меня любят, пошлют меня же нахуй. И это будет самым мудрым решением в их жизни. 

 Но я сделаю это ещё раньше, ведь я невменяемый истерик.

 Я притягиваю хороших парней, не являясь ни нежной, ни милой, ни гетеросексуальной. Я вообще сексуально дезориентирована. Моя ориентация — это Набоков и Гринуэй.

 Но почему тогда так плохо? Или хорошо?



 

0

***№27. Хэндмэйд, пожалуй, тоже сюда.

19.05.2012 в 01:22

Пишет Райлен Асиарэ:

Тем не менее…
Те самые бутылочки. Я несколько дней собирался их выложить. Это уже принципиально типа.

19.05.2012 в 01:12

Пишет kiyomori:

Бутылочки! )))
Попал к нам в лапсы (на своё несчастье)) набор акриловых красок…

URL записи

URL записи

0

***№26. Ещё зарисовочка от Райлена.

О Ннойторе и Тесле.

Удар.
Точный, хлёсткий, идеально выверенный, как, впрочем, все его удары. Болезненно-яркое неестественное небо взрывается колкими искрами.
-Сколько раз… — в голосе ненастоящая, привычно-отрепетированная, до совершенства отработанная множеством повторений ярость, — Сколько раз я говорил тебе, чтобы ты не лез в мои поединки?!.
- Простите, Ннойтора-сама! — раскаянье такое же отработанное, кукольное, ритуальное, — Мне показалось…
Тесла обрывает фразу не договорив. Ничегошеньки-то ему не показалось.
Просто он, Тесла Линдекруз своего Эспада слишком хорошо знает. Кому другому Квинта, может, и взрывной, и непредсказуемый, и какой ещё там. Но не тому, кого за поражающую воображение стороннего наблюдателя преданность прозвали «Половиной Пятого». Преданность эту, кстати, вышепомянутые сторонние наблюдатели часто путают то с глупостью, то с трусостью, то с раболепием, и только Ннойтора понимает, что ни с чем подобным она и рядом не ночевала. Потому что Пятый свою «половину» тоже до малейшей чёрточки выучил.
Тесла видит, что нет никакой опасности для Ннойторы в выпаде этого неудачника, как бишь его там? Более того — нелепый, судорожный теслин порыв встать между ними, прикрыть собой Квинту даже ответного замаха Санта-Терезы не испортит, танец огромного лезвия останется завораживающе-совершенным. Тесла далеко не новичок в драках, Тесла, пожалуй, даже имеет моральное право считать себя мастером (Попробуй, не достигни тут мастерства с этаким тренером), а жесты мастера глупыми и неуместными лишь кажутся, всегда только кажутся…
Голова этого неудачника, как бишь его там, разбрызгивая кровавые капли летит в песок, а Тесла получает честно заработанное.
Получает, отлетает к стене, ждёт безупречно-высчитанное количество секунд, встаёт…
Тесла слишком хорошо знает Ннойтору, а Ннойтора Теслу. Они не просто дышат в едином ритме — они давно разучились дышать по отдельности, они значат друг для друга слишком много, чтобы доверять это ослепительно-огромное такой беспомощной шелухе, как слова.
Да и мало они знают и помнят слов, дети вечной ночи, суровые охотники белоснежной пустыни. Во всяком случае — тех, которыми можно хоть как-то пытаться выразить такое вот беспредельное.
И они говорят друг с другом на другом языке. Том, которым оба владеют безупречно свободно. Языке выпадов и блоков, стоек и захватов.
Ннойтора, посмеиваясь, ждёт, пока «Половина Пятого» поднимется с песка. Он знает, что Тесла сказал: ты — самое дорогое и нужное, что у меня есть, ничему чужому, злому, холодному не позволю тебя коснуться!
Тесла наконец встаёт и чуть смущённо поправляет растрепавшуюся форму. Он знает, что его его Наставник ответил: спасибо.
А потом они уходят, так же в молчании. Может быть, им стоило бы шагать, обнявшись, но это не приходит двум холлоу в головы. И они просто идут рядом, и ножны Верруги, покачиваясь в такт шагам хозяина то и дело мимолётно касаются цепи Санта-Терезы…

0

***№25. "крик и Тишина".

17.06.2012 в 13:22

Пишет Райлен Асиарэ:

Написал вот.
Это мой самая первая зарисовка про Улькиорру и Гриммджоу. Так что яду не наливать и чугунными тапками не кидать.
Рейтинга нет никакого, просто поток сознания.
Название «Крик и тишина», но убийства тоже нет.

Я не умею кричать. Сотканный из лунной серебряной тишины, я сам — тишина.
Меня считают равнодушным. И даже очень смешно ненавидят за это. Мусор, они не умеют даже различить одну от другой песчаные волны и не смотрят в окна дальше стекла. А заглянули бы — так увидели: я совсем не равнодушен. Мне очень многое нравится. Чувство полёта, изящество переливающихся изменчивых линий, что чертит ветер на поверхности песка, сам песок — его тысячи тысяч тончайших оттенков серебра. Нравится вслушиваться и всматриваться, чутко ловить малейшие изменения. Нравится купаться в лунных лучах, наблюдать за юркой маленькой жизнью крохотных нехищных пустых, нравится, когда они одновременно стремительно и робко пытаются понюхать меня, невесомые прикосновения их узких мордашек.
Ещё я люблю думать. Вычленять обрывки слов и понятий из полустёршихся воспоминаний всех, когда-либо съеденных мной, и играть с этими обрывкеами — сопоставлять, анализировать, искать смыслы. Это занятие никогда не надоедает… Я сам себе тоже нравлюсь, я не похож на других Пустых, озабоченных только голодом, охотой и кровью. Я ем, чтобы жить, а они, убогие, живут, чтобы е6сть. Поэтому и сами похожи на какие-то обрывки, ошмётки. Просто мусор, неспособный даже на осознание собственного убожества, куда им до моей звенящей цельности?..
Нет, глупые. Я не равнодушен, я — самодостаточен. Я вижу, слышу и знаю больше, чем все остальные, у меня есть весь мир, огромный мир, в котором для меня — тысячи звуков и красок, неведомых кому угодно другому. Мир, которым я не смогу ни с кем поделиться, даже если бы вдруг захотел, потому что своих глаз кому другому не вставишь, что-либо объяснять придётся словами, а слова всегда так грубы, так нелепы, так издевательски беспомощны… Оскорблённый бессилием слов я почти всегда предпочитаю молчание. Да и мало кто изъявляет желание разговаривать со мной, я живу в шаге от них, но — будто в ином пространстве, отгороженный невидимой, но ярко ощутимой стеной, за которую мало кто видит смысл соваться. Забавно даже — это они меня считают равнодушным, а самим, между прочем, глубоко плевать на меня. Никого не интересует: как мне не надоедает часами сидеть на подоконнике, прикипев взглядом к луне и почему я так болезненно-абсолютно, нерассуждающе верен Ками-сама. Они сами, кстати, так попросту не могут, даже выпячивающий к месту и ни к месту свой фанатизм Зоммари. Они все пытаются как-то приспособить Ками-сама к своим мелким понятиям и нелепым целькам, даже не подозревая, какая это красивая суть. Суть, в которую можно вглядываться бесконечно, словно в игру граней кристалла, не то падая, не то взлетая в мерцающую бездну её загадок и её иллюзий, упиваясь совершенно бессмысленным, но таким сладким процессом постижения непостижимого. А ещё у него сильные руки, умеющие прикоснуться случайно и небрежно, но так, что этот лёгкий жест невозможно забыть, завораживающий голос и непривычно тёплый шоколадно-карий взгляд. И если для того, чтобы беспрепятственно наслаждаться всем этим надо исполнять какие-то не особо обременительные условности, ну там, кланяться при встрече, выполнять какие-то задания — то почему бы их и нет? Это совсем не сложно. А умирать когда-либо всё равно придётся, хотя, конечно, совсем не хочется, так почему бы и не по приказу Айзена Ками-сама? Всяко лучше, чем лишиться головы в очередном дурацком поединке или лечь на песок и тихо развеяться, просто потому что всё, кроме этого уже надоело смертельно во всех смыслах?
Я не умею кричать. Ни голосом, ни взглядом, ни отчаянным, рвущим мышцы прыжком. Рождённый вековечным молчанием пустыни я сам — почти молчание. Я тих, как песня песка, я — вздох-шорох-шёпот. И мне тяжело выносить, когда рядом есть кто-то из тех, кто кричит. Даже если он кричит молча. Ну, вот, опять бессилие слов, вроде бы, так не принято говорить: «кричит молча». Но я так это и ощущаю — некоторые умеют только кричать, вопить не затыкаясь всем существом своим, каждым шагом, каждым малейшим жестом. Даже не подозревая, что уродуют и истязают живущую во мне мерцающую музыку тишины, такую неуловимую, такую хрупкую. Спугивают мысли, в болезненно-острые ранящие осколки разбивают гармонию. И ещё при этом смеют чего-то от меня хотеть и даже обижаться, когда я, спрятав катастрофу за ледяной стеной старательно отрепетированной надменности, прохожу мимо, сквозь зубы цедя своё излюбленное «мусор». Знали бы что они своей глупостью и несдержанностью со мной творят — так считали бы, что им крупно повензло, что не сразу Гран Рэй Серо.
Я не умею кричать. И не приспособлен слушать крики. Слишком чуткий к едва уловимому, слишком зоркий к еле заметному, я плохо приспособлен к яростно-яркому. Мне от него муторно и больно. Ками-сама, да, он единственный, кто может правильно понимать: что я такое, умеет не причинить ни малейшего диксомфорта даже когда, отвечая на мои вопросы, с помощью своего занпакто показывает мне истошно многоцветные картины Мира Живых. Да, Ками-сама любит иногда беседовать со мной просто так о том-о сём, и Ками-сама единственный, с кем я всегда готов говорить не только по делу. Все остальные — да, моё любимое словечко…
Но почему же я всё чаще и чаще ищу взглядом мусор из мусора, того, кто всем своим невыносимымым, уродливым, чудовищно дисгармоничным существом не то что кричит — орёт? Того, кто весь состоит из сплошного надрыва, беспримесного, как образец реактива в заэлевой пробирке, исступления? И почему мне всё чаще и чаще совсем не больно и не отвратительно на него смотреть? Или больно — но как-то по-новому, по-другому?
Его зовут хищным, резким, как удар сочетанием рычащих и скрежещущих звуков — будто ножом по стеклу. Он ходит — словно разрывая перед собой в клочья хрупкую ткань пространства. Он говорит — как дерётся, а дерётся — так, будто единственно в эти мгновения действительно дышит. Он плевал на всё и на всех, включая собственную фракцию, он…
Он ненавидит меня. За какую-то ерунду, скорее всего — вообще не за что-то конкретное, а просто потому что ему нравится меня ненавидеть. А я… Я должен презирать его, но у меня почему-то не получается. Всё чаще и чаще не получается. А получается скорее уж — завидовать. Да, я, совершенный и самодостаточный Улькиорра Шиффер завидую этому нелепому Джаггерджаку, неудачнику и анархисту, живому воплощению хаоса. Живому, да. Именно в этом всё дело — Секста слишком живой. До последней клеточки, истошно, неистово, исступлённо живой. Ломающий все рамки, рвущий все цепи, заполняющий пустые равнодушные небеса своим неслышимым криком. (А заодно гулкие залы и коридоры Лас-Ночес — вполне слышимым и почти сплошь состоящим из последних ругательств). Истекающий жизнью. Такой, каким мне никогда не быть.
Почему мне всё чаще хочется поймать его взгляд — не тепло всеведущий, а самодовольно-наглый? Ощутить его прикосновение, наверно, оно покажется мне раскалённо-горячим? Уметь смеяться с ним, ссориться и мириться с ним, ненавидеть его?.. Уметь то, что умеет он, уметь как он — не искать смыслы, а создавать их, быть внутри пространства, а не снаружи, всему придавать значение, на всё отвечать как на вызов, переплавить шепуще-шелестящую бесцветную вечность на ослепительные мгновения… Как он. И потому что — с ним.
Но я слишком хорошо знаю, что поддаваться этому желанию не следует. Это всего лишь очередное проявление моей обычной любви к познанию ранее непознанного, сам Гриммджоу как личность тут, в общем-то, не принципиален. Он только символ, или инструмент, вешка на пути понимания. И когда понимание будет достигнуто, нужда в этой вешке исчезнет. А убить Гриммджоу за ненадобностью скорее всего не получится, так как сделать это вряд ли разрешит Ками-сама. Да и смогу ли я сам остаться прежним после такого вот познания? Не изменюсь ли в худшую сторону, не утрачу ли свою цельность? Ведь тишина рабивается, раскалывается от крика…

Бляха, ну, почему мне всё чаще не даёт покоя эта бледная немочь, а? Куатро-млядь-Эспада, совершенство наше ходячее, меносы бы его сожрали? Почему я, Король, между прочим нах, ищу мелкого поганца взглядом всё чаще и чаще, а? Мне что, делать больше нечего, думать не о чем?
Сегодня ваще капец — этот Шиффер-Мышиффер присниться умудрился. Стоит, значит, сука такая, над моей кроватью, глазищами лупает, ждёт чего-то. А вот Серо тебе в лоб на, млядь, думаю я и концентрирую рейацу. Только ни меноса нах не концентрируется, я почему-то ваще пошевелиться не могу. И делаюсь прозрачным! Бля — я же от собственного вопля проснулся нах! Ильфорте, скотина, наверно, до сих пор ржёт.
Сука… Почему он меня так бесит? Почему я вообще на него обращаю внимание, кто он вообще мне такой? Вот именно — никто нах! А я думаю, думаю…
Блянь, врубился! Я, мля, привык, что мир нах принадлежит мне. Привык, понимаете, нах? А всех, кто с этим не согласен я сами понимаете на чём крутил! Да, бляха, вот на нём самом.
А Шиффер, длядь, живёт ваще в каком-то другом мире, от нашего за стеклянной стеночкой. И в том его шифферячьем мире меня попросту нет! А я хочу — быть! Я везде должен — быть, понимаете нах? Я, млянь, Король! А если из Кватриного измерения глядеть — то не Король, а хорошо если песчинка, а то и ещё меньше. А меня это не устраивает, гррррррррр!!!
И я начал Мышиффера из-за его стеклянной стенки выцарапывать нах. Уж чего только не делал, чтобы эта скотина не игнорировала меня — бесполезно! Смотрит как на пустое место, только в глазюках всё чаще и чаще — какая-то тоска, вот только — опять же, явно не со мной связанная, а какая-то левая — о своём. О чём-то таком, куда мусору Гриммджоу с грязными лапами, ходу нет и не будет. Обидно, длядь! До того обидно — загрызть того Улькиорру нах! Вот только загрызёшь его, пожалуй, как же! А если даже и загрызёшь, так всё равно никакого удовольствия — Четвёртый, чего доброго, даже пока я его загрызаю, о чём-нибудь своём думать будет. Куда по-прежнему нельзя всяким Джаггерджакам с грязными лапами. И это бесит, как же нах это бе- е — есит!!! Каждое утро думаю: сегодня пойду нах порывать Шиффера. Я не я буду, если не выбью из этой скотины ну, хоть одну живую эмоцию. А потом окончательно прочухаюсь, соображалка работать начнёт — и понимаю, что не пойду, потому как бесполезно нах. Всё равно ничего не выбью. Шиффер не способен на эти самые эмоции. Скотина нах!
Гдля, может, мне вести себя, как он? Игнорировать то-есть? Что есть под небом Шиффер, что нету — мне должно быть всё равно. Ага, вот только что это даст, если ему в любом случае на меня нахрать, хоть игнорирую я его, хоть нет? Да, бляха нафуй, почему я вообще о нём думаю?
Да почему-почему? Потому что Шиффер — это вызов, вот почему! Шиффер — это пространство-где-нет-меня! И нет места мне нах! А мне везде должно быть место, потому что иначе я не Король, а так, нахрано! Я ворвусь в этот отдельный шифферский мирок, я заполню его собой, я переделаю его под себя! Рано или поздно, так или иначе! Потому что я так решил нах!!!
Вот только как? Все мои попытки пока что — только крик в пустоту, в тишину, в млядскую тишину нах, которая гасит любой крик, даже самый громкий. Хоть глотку сорви нах — всё равно! И это обидно, тлядь, да, обидно! А ещё обиднее — оттого что сука Шиффер умудряется обижать меня, не прикладывая для этого ни малейших усилий. Сам-то нах обо мне не думает, конечно, ни полминуточки! И уж тем более, во сне не видит, бляха! Чего ему ради обо мне думать, он же у нас соверше — е — енство нах! Безупречный нах пример для, клядь, подражания всеобщего. Вот взять бы этот пример для подражания нах и постучать головушкой об стеночку…
Вот только это дохлый номер — сколько раз уже пытался. Шиффер с обычным своим непрошибаемым видом отмахивался от поединка нах — и всё! Дрался в стиле «только отвали от меня!» Сука, сука, сукаааа!
Но ведь чем-то же ты прошибаешься, Шиффер, шлядь? Потому что всё прошибается, если не сдаваться, нет тех дверей, которые нельзя вынести с ноги. Не прошибаешься разве что ты, да кроме тебя ещё Айзен, повелитель храный, он пока сильнее, но это только пока. И для тебя, Шиффер, я обязательно что-нибудь придумаю, раз уж мне это стало так принципиально. Кстати, гордись, бледная немочь — ты целому Королю уже вот сколько времени покоя не даёшь одним своим существованием, сука нах…
Кстати, интересно, а не изменится ли шифферово мурло, если у него прямо спросить: какого меноса ты из черепушки у меня не идёшь, Куатро нах? Может, на мурле даже какое-нибудь выражение заведётся? Драки-то на тебя не действуют, это я давно понял. А вот такие вот нестандартные вопросики? А мне чо? А мне ничо, мне в любом случае хуже уже не будет…
О! Как по заказу — плывёт, гавкалка айзенова, безупречненький ты наш…

И вопрос прозвучит, но тишина промолчит в ответ, вздрогнув внутри самой себя, отшатнувшись от интуитивно постигнутой важности происходящего. И тонкие капризно очерченные губы выплюнут привычное «мусор!», вот только «мусор» не обратит внимания, потому что успеет разглядеть в изумрудных глазах нечто, отличное от обычного безмятежного покоя. Будто за холодным зелёным стеклом пламя свеч беспомощно метнулось от выдоха, от крика… От крика, что взорвёт тишину и сам погаснет в ней, но абсолютной тишина никогда уже не будет… И рука коснётся руки, одна ладонь ледяная, вторая — обжигающая, «а-ведь-я-это-всегда-знал»… Вдох-выдох, страх-вызов, две вечности рухнули и потекли вниз-вниз-вниз ранящими стеклянными осколками, им взамен родилась какая-то третья, ещё ни на кроху, ни на миг, ни на атом не изведакнная, оттого — пугающая, но отныне единственная. А может, всех этих вечностей — только миг, это совершенно всё равно в Пустом мире, где время не движется. И ещё через миг Улькиорра, пока ещё, гневно вырвет из горячих пальцев захватчика свою руку. Совсем ненадолго.

URL записи

0

***№24. "Воскрешённый".

20.06.2012 в 06:34

Пишет Райлен Асиарэ:

Зарисовочка ещё одна.
Мир Автосалонов. Момент — временное отсутствие Второго Лорда среди живых. Паджеро приходит умирать на развалины Хрустального Дома, но находит последний привет от своего обожаемого Наркотворца.
Все материалы этого проекта принадлежат kiyomori. Я только версификатор.
Название: «Воскрешённый».
На самом деле, я это написал по ассоциации с фанфиком из предыдущего поста. Сначала подумалось, что вот точно так же, Мицубиси-Лорд обходил бывшее поместье Хёндая, когда того Роверы развоплотили. А потом само пошлО.
Стихотворение первое — моё, второе — Хёндая в дейдарином альбоме.

Он сам не понимал, почему каждый день приходит сюда. Зачем? Что искать там, где ничего больше нет и не будет? Каждый день он клятвенно обещал себе, что «ну, на фиг, никогда больше», но назавтра появлялся снова. Обходил Сектор по периметру. Потом просто бродил взад-вперёд. Гладил стены, обугленные стволы деревьев, реденькую неестественно яркую траву. Покрывало иллюзий, окутывавшее это место давно истлело, развеялось, ведь его некому стало поддерживать, и теперь видно, что Сектор, на самом деле, представляет собой всего-то маленький и грязный пустырь, посреди которого торчат ржавые мусорные баки. Здесь гнусно.
Здесь давно уже ничего нет. Ни белоснежного дома в восточном стиле, ни мерцающе-таинственного парка, ни статуй, ни кошек — ничего. Только тоска и обугленный мусор.
Даже боли уже нет. Вместо неё — только пустота внутри, там, где когда-то было сердце, живое пламя… И усталость кромешная, огромная, как мир без того, кто…
«господи, для чего Ты меня оставил?» — издевательски неуместная пафосная фраза накрепко запеклась в мозгу, и кроме неё — ничего. В гулкой и мёртвой внутренней тишине фраза перекатывается тяжёлым медным бубенчиком. «Господи, для чего Ты меня оставил?»…
Первые дни после того, как это случилось он не помнит. Только боль, боль, боль, раздирающая тело и душу. Ломки. Не зря ты — Наркотворец. Потом Монтеро рассказывал, как его приковывать приходилось к стене. Чтобы глупостей не натворил.

Недолгим было моё служение,
А отречение — навсегда…
Я слово каждое и движение
Ловил — да всё пустоте отдал.

Что было пламенем, стало — каменным
Горчайшим знанием — не вернуть.
Я — самый раненый в мироздании,
Где дом мой ныне, куда мне путь?

Слепая вечность хранит молчание,
Течёт отчаянье в нитках вен…
Я не прощаю тебе прощание,
Петлёй затянутое навек.

Где было алое, стало серое,
Мой мир — из пепла теперь и льда.
Коротким было моё доверие,
Теперь безверие — навсегда.

Ни слов ни слёз, всё стекло в забвение,
Осталось сердце в твоих руках…
Коротким было моё служение,
Моё предательство — на века…

Стихи, помимо воли складывающиеся в голове, не иначе как из звона фразочки-бубенца, вызывали отвращение. И полной беспомощностью — откуда взяться у слов красоте и силе в этом-то месте, и глупым истеричным надрывом. Так песни не сочиняют. Впрочем, какие теперь песни, к чему они? Ради чего, если теперь здесь пустырь и мусорные баки? Зачем вообще всё — осталось только убить Лендровера и послушно сползти в забвение, в безумие, в сам ад с рогатыми дьяволами, если он существует, куда угодно, только бы там было можно не знать и не помнить, что здесь мусорные баки и пустырь…

Что-то невесомо нежное коснулось его руки. Он скосил глаза и…
Белый котёнок! Совсем кроха, едва ли месяца от роду. Невероятно пушистый и так же невероятно грязный. С большущими глазами и неестественно плоской мордочкой. Тыкается осторожно розовым носишкой в холодную руку живого Отчаянья, сидящего на кучу строительного мусора. Хвостик-морковочка бодро торчит вверх… Нет, это… Сумасшествие это — вот что! Наконец-то явилось милосердное безумие. Прежний хозяин Сектора обожал кошек этой капризной неживучей породы, но теперь-то, когда здесь пустота, откуда малыш мог взяться? Правильно — ни откуда, это начинается шизофрения, с глюками, как положено, верил бы в бога, молитву сейчас благодарственную бы вознёс. Мечтал ведь именно об этом — сойти с ума. Не знать, не верить, не думать.
Он осторожно погладил котёнка, пальцы почувствовали тонкую кожанную полоску, запутавшуюся в длинной шерсти. Осторожно подхватил малыша под брюшко, уместил у себя на коленях, раздвинул пух на загривке. Ну, да. Антипаразитарный ошейничек, конечно же, нежно-сиреневого цвета.
Он сунул котёнка за пазуху — «ну, пошли».
Переместился в Город, ко входу в ветклинику. Хорошо знакомую, не раз здесь бывал. Шизофрения так шизофрения, безумец имеет полное право приволочь на осмотр котёночка, видимого только ему самому.

Платиновая блондинка на ресепшен узнала его сразу:
- Здравствуйте, Джерри! А где доктор Синрайн?
Ну, да, конечно! Теперь ещё и это. Зря переместился, не думая, по старой памяти. Ветклиник и ветврачей в городе полно, надо было идти туда, где никогда не был.
- Он… — голос почти не дрогнул, — Он больше не придёт. Он под машину попал.
- Простите, я не знала. Тысяча извинений, — девушка изобразила на лице соответствующее выражение.
- Ничего. Мне в пятнадцатый, как всегда?
-Да.
Котёнок завозился за пазухой и требовательно мяукнул. Запахи этого здания ему отчаянно не нравились.Новоиспечённый котовладелец перехватил свою тёплую ношу поудобнее и вдруг почувствовал, что с его мышцами лица что-то не так. Они совершают работу, от которой отвыкли вечность назад. Как казалось, навсегда отвыкли. Губы помимо воли чуть раздвигались, их уголки поднимались вверх. Это — улыбка? Он не разучился улыбкам?..
Он бессильно привалился к светло-серой стене. Какая-то толстая тётка с забинтованной ровно посередине таксой на руках посмотрела на него неодобрительно и сурово поджала тонкие некрасивые губы.
-Миу! — прозвучало из-за пазухи, — Мииу!
Котёнок не хотел беспомощно сидеть в тесноте, и терпеть противные больничные запахи. Котёнок хотел есть. Котёнок хотел жить.
Котёнок вопил уже безостановочно и изо всех силёнок царапал лапками грудь своего спасителя.
Котёнок, конечно, не знал, что его маленькие слабые коготки раздирают ледяную броню, сковавшую того, кто заживо умер вместе со своим Лордом. Но это было именно так.
У котёнка получалось. Тот, у кого он сидел за пазухой вдруг тоже осознал, что хочет жить. Что мир всё-таки никуда не делся, и в этом мире предстоит кое-что сделать…
«А ведь его Матрицу так и не нашли», — подумал он, — «И если я вдруг… Дерьмо! Я столько времени потерял!..»
Воюя с неожиданно непримиримым борцом за котячью свободу от профилактических медосмотров, казалось бы, об отвлечённом не посоображаешь. Но мысли, тем не менее, побежали стремительно и мощно, ясные, чёткие, просто и естественно складывающиеся в план действий. Найти тот мост, узнать побольше о свойствах Сил и Матриц, переговорить с этой, как её там…

От посещения пятнадцатого кабинета и знакомства с отвратительно холодным железным столиком для осмотров интеллектуальный марафон хозяина котёнка не спас. Тело само легко совершало привычные манипуляции — отлепиться от стены, подняться-таки к нужному кабинету, открыть дверь, поздороваться…

Светло-сиреневый ошейник пришлось срезать ножницами — котёнок вертелся, не давая расстегнуть маленькую пряжку.
-Смотрите-ка, здесь, что-то есть, — сказал врач, доставая из невидимого раньше в длинной и грязной шерсти круглого медальона клочок очень тонкой полупрозрачной бумаги. Кажется, такую называют «папиросной»…

Мицубиси Паджеро принял листочек из рук ветеринара и прочёл:

Когда я уйду в никуда,
Я стану ветром и светом,
Я стану первым трамваем
Ликующим летним утром

Когда я уйду в никуда,
Я стану закатом в окнах,
И песней влюблённой кошки,
И тополиной пушинкой.

Я стану грибным дождём,
И самой красивой машиной,
Я буду везде и всюду,
Чтобы ты не скучал без меня.

Про белых персенят в стихотворении ничего не было. И Джерри подумал, что котёнок — это подпись.
-Парадоксально, но практически здоров, — вынес вердикт доктор, — Даже блох — и тех нету, я удивлён, честно говоря.
Воскрешённый поблагодарил, сгрёб котёнка обратно за пазуху и пошёл к выходу. Ему надо было много успеть.

URL записи

0

***№23. Рэйли…

Какие дни и какие ночи
Пустые падают в вечность льдистую —
Пустые, и пустоту пророчат,
В ладонях тая цветными искрами.
В ладонях тают и исчезают,
Не задевая, не тронув памяти,
А я не смею поднять глаза, я
Стою на паперти.
А я не смею гордиться прошлым,
Злом запорошенным,
Не «голос внутренний» — вой истошный:
«Что ж — уничтожь его!»
Нет песен в памяти, всё в молчанье
Сплелось и сплавилось.
С простым бытийным смешным отчаяньем
Душа не справилась…
А в небо тихо, а в небе бережно,
А в небе ласково,
А в небе место ещё, поверишь ли,
Есть нашим сказкам.
А в небе, там, где оно сливается
С озерной синью,
Лучи проложены — там рождается
Путь от бессилья.
Лучи проложены — рельсы светятся
Закатным золотом. снов мелодией.
Оттуда в чьё-то святое детство
Поезд уходит.
Над городами, по звёздным росчеркам,
Сердца тревожа нездешней жаждой…
А я здесь лишний, а я здесь брошенный —
Я на него не успел однажды…

0

***№22. Очень давнее.

Я жду твоего звонка.
В графине окурок мокнет.
Прозрачная полночь в окнах
Бездонна и высока.

Так тихо уже везде,
Трамваи ушли по паркам,
Сторожкую иномарку
Прохожий ночной задел…

За два последних часа
Девятая сигарета…
Я выключил свет — без света
Войдут ко мне небеса.

Ложится на лист строка
С тоскливою неохотой…
Ты поздно придёшь с работы.
Я жду твоего звонка

Страницы ... 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12
Карта сайта: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Картаfnd ita b7 sf8 if95 opredelenie funkciya opred funkc tip9 tip83 Карта